Плюс к этому две трети всех месторождений угля, нефти, металлов, притаившихся в подводных горах и равнинах и ожидающих своих первооткрывателей. А что мы пока берем из этой кладовки? Треску да селедку, как наши предки пятьсот лет назад. Да еще пару горстей морской капусты, которую никак не можем научиться прилично готовить. Ты вот, Кошкин, вспомнил тут про дельфинов: чтобы их изучать, мол, и пятнадцати метров хватит… А знаешь ли ты, на какую глубину погружаются дельфины?

— Знаю, — сердито сказал Кошкин, — до тысячи метров.

— А я уверен, — возразил Анкудинов, — что они запросто на четыре-пять тысяч метров ныряют. Вот они — настоящие разведчики глубин и, значит, наши союзники. А мы вместо того, чтобы использовать их, все еще спорим, глупее они нас или умнее. Вот так…

— Правильно, Иван Иванович, и я так понимаю. Значит, надо идти на глубину.

— Ничего ты не понял, Кошкин, — махнул рукой Анкудинов. — Надо сначала решить проблему освоения дна мелководных морей и шельфа. Вот главная и основная задача ближайших поколений. Если докажем возможность заселения мелководных акваторий с глубинами до двухсот метров, мы подарим человечеству для активной деятельности кусочек планеты, превышающий по площади Азиатский континент. А это, братец ты мой, сорок миллионов квадратных километров. Вот и прикинь, сколько там можно будет построить городов, создать рудников, подводных плантаций, рыбных и крабовых заповедников и тому подобного…

— Да я… — начал Кошкин.

— Ладно, — сказал Анкудинов, поднимаясь со скамьи. — Это так, к слову… Нашему академику можешь не докладывать. Он это от меня не раз слышал и с глазу на глаз, и на ученом совете…

— Да я…

— Знаю, знаю… Брюзжу от возраста… Как-никак восемьдесят три года, Кошкин. Ну, свежим воздухом подышали? Пошли теперь опять вниз, в шахту. Поговорили — и время прошло, а то ждать просто невмоготу было. Терпеть не могу слушать эти переговоры по радио. Все равно не поможешь, если там с ними что приключится…