— Садитесь. Слушаю вас. Надеюсь, вы не будете спрашивать про Свету? Клянусь, я все сказал тогда!

И все же заметно: врач чем-то испуган. Он изо всех сил старался справиться с волнением, но это плохо получалось.

— Сегодня речь пойдет о Татьяне Ларцевой, — Павел пристально смотрел ему в глаза. — Знаете такую?

— Знал, — кивнул головой Гуров. — Ведь она умерла, правда? Погибла в автокатастрофе, и я пойду на похороны. Что еще вас интересует?

— В каких вы были отношениях? — спросил Константин.

— С Таней? Ни в каких, — оперативникам показалось, что Гуров облегченно вздохнул.

— Можно конкретнее? — Киселев продолжал не отрывать глаз от его лица.

— Это трудно. Я не писатель и не поэт. Но, может быть, вас устроит такой ответ: на уровне «здравствуйте» и «до свидания», когда мы случайно виделись, — на лице врача заиграла саркастическая улыбка. — Знаю, сейчас последует вопрос, когда, где и как мы виделись. Отвечая на него, от души надеюсь, что он последний, потому что (боюсь даже предположить, сразу смех разбирает), если вы подозреваете меня в покушении на жизнь Тани, это самое глупое суждение, которое я когда-либо слышал!

— Не отвлекайтесь, — остановил Скворцов поток его красноречия.

— О, прошу прощения. — Видно было: Гуров расслабился и начал кривляться. — Может быть, я открою вам Америку, но мать Тани, Алевтина Николаевна Ларцева, тоже врач. Она работала в этой больнице долгое время, хотя материальное положение и любящий муж могли освободить ее от тяжкого труда. Из всех врачей этой больницы (и даже всего города) Алевтина Николаевна выделяла меня как лучшего специалиста. Я неоднократно бывал у нее дома, она вызывала меня то к мужу (знаете, как трудно ставить диагнозы близким?), то к дочери, особенно после трагедии, которая произошла в их семье. Тогда у Тани начало пошаливать сердце.