Правда, пришлось, а куда деваться, уничтожить бессовестно книги и рукописи, и остатки былой славы человека, да несколько миллионов недовольных поджарить на костре, а куда деваться, (Не приведи Господи, чтобы вернулись те далекие и мрачные времена!) — на войне как на войне. Но немного поторопились, — надо было хоть что-то припрятать, теперь бы пригодились.

А если в один прекрасный день страж насовсем пропадет? Что же, и не полюбоваться на себя? И будет сидеть и спрашивать: свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи, я ль на свете всех милее, всех румяней и белее, а оно в ответ: ты прекрасна, спору нет… А посмотреться на себя уже никак? Чего в будуаре было-то? Как объяснить свое ушедшее отражение? А если вылезет ее настоящее лицо, что будет с царством-государством? Сразу признаться или поотпираться еще? Как посмотрит на это белый свет?

Все в руке вампира ныне, убог человек и смотрится убого — во как цивилизация скакнула, диво да и только, но не везде. Пожалуй, перепугаются, свои же отрекутся. Но если Бог там, где вампир, неужели вампиры не признают в ней Царицу? Ведь все довольны, всех все устраивает — и что же, если личико ее поменяет ракурс и разрешение и выступит вперед сама она, не будут ее любить? Ведь кругом бледнолицые братья и сестры, порой не знаешь, кем перекусить — напьешься, и здрасте пожалуйста — душа вампира! Выскочки из народа, без году неделя, туда же, новых вампиров строгают, чаще из проклятых, которых проще всего уловить — и получается черте что: с одной стороны гнусная рожа, с другой того хуже, а внутри соплями обмотаны — им ли на нее грязными пальцами тыкать?

Стараешься как лучше, а получается как всегда. За тяжелыми мыслями, Ее Величество была зла как никогда. Кусок в горло не лезет. Тревога не проходила — жди теперь новых бед. Надо было что-то делать, на что-то решиться… Оборотни в лес ходить боятся — вот до чего дошло! Эх, расстрелять бы эту дуру, которая стала угрозой благополучию всего государства! Где бы ее ни носило, пора ей было на покой — но ведь до последнего верила, что уже упокоилась! Проворонить мать ее не могла, все входы и выходы держала в своих руках.