Как только петухи в первый раз пропели, успокоился Николка и заснул. Пробудился ближе к полудню. Встревожил парня громкий гомон со двора. Осторожно открыл дверцу писарчук и взглянул через щелочку, что по соседству творилось. Бегал народ деревенский, суетился, руками махал да друг на дружку кричал. Пали лошади и коровы, пали все до одной, свиньи вдруг густой щетиной поросли, а куры вместо яиц камни стали нести. Кричали люди о порче, кричали все громче и громче да на его избенку недобро косились.

Призадумался парень, всерьез призадумался. Несчастье случилось не просто так! По ночам вершились злые дела, но вот только его они не касались. Видимо, взаправду ведал колдун, что Николка больше боится не собственную душу загубить, а вред другим причинить; ведал нечестивец и в самое больное место бил, деревню вместо него наказывал.

Хоть и хотелось Николке последнюю ночь в избе отсидеться, но нужно было в лес запретный вернуться. Сначала ненастье, затем скотина, а о том, что могло случиться на третье утро, парню было даже страшно подумать. Не шутил колдун, он и мор на люд неповинный наслать мог…

Как только темнеть начало, встал писарчук с мягкого лежака, перекинул через плечо котомку, трижды перекрестился да и тронулся в путь. Как раз вовремя Николка избушку свою покинул, поскольку в ту ночь народ честной ее запалил.

На этот раз попал Николка к запретному лесу гораздо быстрее. Опять же страх тому причиной был, он паренька подгонял. Боялся писарчук, что добежать вовремя не успеет, что мор на деревню раньше нападет, чем он перед колдуном богомерзким предстанет. Запыхался, взопрел весь, но бежал и бежал, пока до оврага с буреломом не добрался.

Встретила его вся та же стража из мертвяков, будто знали антихристы, что он этой ночью пожалует, будто поджидали. Грозно посмотрел на него старший воин пустыми глазницами, а затем руку лишь вскинул да на овраг указал. «Сам карабкайся, не все ж тебя, детинушку, на закорках таскать!» – вот что говорил этот жест.