А у писарчука от страха язык к горлу присох. В голове много слов разных вертелось, да все неподходящие. Как ни скажешь, а осерчать колдун может, осерчать да волю свою изменить. Решил уж парень для верности промолчать… Увидел колдун, что гость его разговорчив, как рыба, понял причину, усмехнулся в густую бороду и продолжил строго:

– Отлучиться мне должно, к первому снегу ворочусь! А ты пока здеся останешься, в тереме прибирать будешь да наказ мой исполнишь! Коли исправно службу сослужишь, отпущу тебя да дар преподнесу, такой, что ни барин, ни сам князь не откажется. Загубишь же дело порученное, не будет тебе прощения! В подвале за дверью дубовой котел на огне стоит. В нем варево кипит. Надобно тебе огонь ровный держать до самого моего возвращения, зелье перемешивать, чтоб чрез край не убежало. Вкушать его не смей, толку не будет, а запаршивеешь, как пес шелудивый. Окромя этого нет у меня тебе наказов. Ну, что, заячья душонка, стоило ради такого два дня взаперти сидеть и воя ветра пугаться?!

– Кабы знал… – пролепетал Николка

– Кабы знал петух, что в суп попадет, орлом бы стал да летать высоко научился, – рассмеялся колдун, повернулся и с поляны пошел.

– А еще… еще наказы какие будут иль запреты? – осмелел на радостях, что все так хорошо сладилось, Николка.

– Делай все, что душонка твоя незатейливая пожелает, – колдун не обернулся, лишь рукой махнул, – только грязи не допускай да за котлом

следи!

Стоило хозяину леса поляну покинуть, как и стражи его из виду пропали. Остался Николка один-одинешенек, даже зверье от него в чащу ушло. Вздохнул он тяжко, слезы с глаз, от натуги выступившие, утер да и пошел в терем, жилище нечестивца осматривать. Как открыл дверь писарчук, так и ахнул! Чистота и порядок в хоромах колдуна такие, что аж жаль ему стало сапожищами грязными на пол, коврами устланный, ступать. Разулся молодец, взял в руки обувку да осваиваться пошел.