В кухне резко пахло химией. Я чихнул, входя, а Катька пояснила:

– С муравьями сражаюсь - замучили, заразы. Даже сахар приходится в холодильнике держать.

Я наблюдал за ее худыми руками, деловито раскладывающими пельмени по закопченой шкворчащей сковородке: вареные Катерина не признавала принципиально. Упоительный аромат жарящегося теста почти перебил запах муравьиной отравы. Я прислонился затылком к шершавой стене и подумал: а чего я, собственно, выпендриваюсь со своим реализмом? Искусство искусством, но ведь и жить как-то надо, правда? Да и вообще, на уличных портретах не принято ставить подписи.

Под уютное шипение чайника я решил - надо попробовать. Хотя бы вот на Катьке. Тем более, что у нее, кажется, скоро день рождения.

– Слышь, Катерин, - она настороженно обернулась, следы от слез на бледной щеке. - А давай я тебя нарисую.

В маленькой комнатке было темновато: перед окном нахально развесилась корявая яблоня. Не самая лучшая мастерская, ну да и я не Шилов, в конце-то концов. Катерина застыла на неудобном стуле скованной мумией. Как будто я ее не рисовать, а соблазнять собираюсь, ей-богу.

Да-а, природа явно поскупилась, отпуская девчонке привлекательности. Серые прямые волосы обрамляют невыразительное лицо с блеклыми глазами. Маленький курносый носик сам по себе неплох, да и линия губ изящная. Ресницы... оказывается, имеются, а я и не замечал, только тоже бесцветные какие-то. Все, вроде, при ней, а складывается в пустое место.

Стервозинки ей не хватает, вот что. Яркости и самоуверенности. А вот мы сейчас и поможем природе. Чуть глубже тон волос, чуть ярче губы, живинку в глаза. А, чего мелочиться, пусть сверкают ярче, не жалко. Кожу не таким зеленоватым оттенком запертого в четырех стенах бумажного работника. Живости ей, живости!

Я расслабился. Цвет ложился на лицо легко, детали прорисовывались будто сами собой. Даже захотелось чуток развлечь замороженную "модель".