— Болезнь твою знаю я — гордыня имя ее, — сказал кузнец господин Упыреев, покачав головой и напомнив: — А ведь пьяная мать родила тебя, отец отказался, называя отродьем падали — и я приму душу твою! Войдет она, душа-то, в Царствие Божье, когда упокоишься Небесным. И пожалеешь, что радела о сокровищах на земле, где моль и ржа подъедают и воры подкапывают, а не на небе, как Матушка Благодетельница наша!

— Да как же на небо-то их собрать?! — изумилась Манька. — Если вы про порядочность, про честность и всякое такое, то я все сохранила от юности моей. И отдала, сколько другие не давали…

— Богатства и тут и там возвышают человека! — голос у господина Упыреева стал злой, он даже покраснел от натуги, постучав кулаком по Манькиному лбу, как будто стучал по дереву. — Спасение душе твоей близко, ибо приблизилось к тебе Царствие Небесное! Вот обутки твои, вот посохи и караваи… На! — он сунул железо ей в руки, радостно и удовлетворенно наблюдая, как Манька согнулась и содрогнулась под ним. И не сомневаясь, бросил: — Не пройдет и месяца, как земля пожрет твою гордыню! И будешь жертвенным агнцем!

Он вроде как бы успокоился, думая о чем-то своем.

— Куда тебе деваться-то… — смерил ее презрительным взглядом сверху вниз. — Не бог весть какое у нас государство… Если что, попросим Государыню, она сама тебя враз отыщет…

Насилу взвалила Манька мешок на плечи.

Три пары железных обуток, три железных посоха, три каравая железных получились из железа. Носить, не сносить! И такие, что не поднять сразу, страшно тяжелые. Тянули к земле, так что в небо посмотреть голова не поднималась. И боязно ей стало — не сносить столько железа.

Но подумала про себя: будет удача, если дело бегом побежало! И сразу от сердца отлегло.

Да если бы выгорело, и перестала Радиоведущая перед людьми ее порочить, в раз бы поправила свое хозяйство. Неужто пожалела бы отплатить человеку, заменившему ее пожитки на железные?