А через пару месяцев и никакой надежды не осталось, что можно еще засомневаться идти куда глаза глядят по белому свету. Поняла она, путь назад ей навсегда заказан.

Не соврал кузнец — железо само за ней шло: вроде оставила его дома — а пришла куда, три пары обуток на ней, караваи к животу прилипли, три посоха в руках. Еще и голову придавило.

Вини себя, не вини, что, мол, не судила я головушку свою, а люди добрые видели и указывали — не помогало. Смотрят люди в ужасе, будто сам Дьявол им померещился, бегут, как от прокаженной. Мочи не было на него смотреть — все дела в железо упирались. И каждый день боль от него становилась все сильнее.

И собралась она, и порадовалась, что вот, наконец, встала на правильный путь донести до Царствующей Особы людское простонародное понимание идейной ее передающей станции. Чтобы как-то правильно Ее Величество объяснения давала. Недопонимание радиопередач не вело к тому идеальному обществу, к которому она стремилась всеми помыслами и устремлениями.

Тяжело было Маньке нести свою поклажу, когда двойные пары того и сего болтались у нее за спиной, а третья была на ней самой. Но время шло, и первая пара обуток была сношена, первый каравай съеден, первый посох стерт. Полегчало. А когда и вторая пара того и сего к концу подошла, она думать о железе забыла. Не до того ей стало.

Но до этого мы еще не добрались, мы как раз в самом начале, когда ее в один голос уговаривают, что не надо смотреть на Свет слепящий, да с сомнением головами качают, обвиняя, будто работать лень, вот и отлынивает.

Как решила Манька посмотреть на коллективный Идеал, любой перестал сомневаться, что голова у нее нездоровая. Поначалу на намеки внимания не обратили, но когда она ото всех работ отказалась, забили тревогу. Решили, что девка совсем из ума выжила — такой подлости от нее никто не ожидал. Все дружно подумали, что козу показывает, хочет выставить себя ценным работником. И даже заплатили, чтобы не дурила.