— Ах, вот как! Своих ближайших родственников ты в завещании не упоминаешь, А кому же ты оставляешь деньги? Своей жене? Ты думаешь, что, женившись на медсестре, которая таскала из-под тебя горшки, ты ее осчастливил? Думаешь, что она всю жизнь будет тебе благодарна лишь за то, что ты позволил ей носить твою фамилию? О, ты очень ошибаешься, братец! Я сама женщина и знаю женщин. Уверена, что ты далеко не первый из пациентов, с которым она спала прямо на больничной койке в расчете устроить свою жизнь. Она вышла замуж за тебя, надеясь на роскошную жизнь, а что вместо-этого ты ей дал? Я же знаю от наших общих знакомых, что вы нигде не бываете и к вам почти никто не ходит. За все пять лет, что вы женаты, ты ни разу не вывез ее даже в Нью-Йорк, не то что в Европу. Думаешь, какой-нибудь молодой женщине понравиться сидеть всю жизнь в четырех стенах, а отдыхать на этом крошечном островке с единственным отелем, где и общества-то никакого нет. Воображаешь, что она настолько без ума от тебя, что не нуждается ни в ком другом? Идиот, да что ты сейчас представляешь из себя как мужчина после того инфаркта? Я ведь вижу, как ты дышишь, и могу догадываться, как мало можно от тебя теперь получить в постели.

— Ну, хватит о моей постели. Лучше о своей подумай. Насколько я знаю, твой секретарь-итальянец кроме тебя спит с любой шлюхой, которую ему удается купить на те гроши, что ты ему платишь.

— По крайней мере, я не выхожу за него замуж и, уж конечно, не оставляю ему своих денег по завещанию.

И сестра и брат уже забыли о сдержанности и теперь почти кричали друг на друга, не заботясь о том, что на них смотрят и слушают окружающие.

— Только пусть эта медицинская подстилка, которую ты называешь своей женой, не надеется, что она получит твои деньги. Это деньги моего отца и я пойду на все, но ей они не достанутся, слышишь меня, не достанутся, так ей и передай.

По лицу мужчины пробежала презрительная усмешка и он, круто повернувшись, не спеша пошел к лифту.