Прямо перед собой он увидел вдруг лицо человека со шрамом и, упав головой на подушки, сразу обмяк. Он почти не почувствовал боли от укола, но стало как будто легче. Введенное в кровь лекарство действовало быстро. Мысли потекли медленнее. Мучительные видения отодвинулись на задний план. Перед глазами осталось только это лицо со шрамом. Оно то приближалось к Чингизу, то таяло в белом мареве забытья, то возникало вновь, неся на себе отпечаток какой-то скрытой боли и в то же время оставаясь по-прежнему непроницаемым.

- Не смотрите на меня так, - попросил Чингиз. - Я и без того знаю, что виноват.

- Тише, мальчик, спокойнее, - еле слышно ответил бритоголовый.

- Какой я вам мальчик! - взорвался Чингиз. Фамильярность Старика снова вывела его из равновесия. - Почему я должен молчать? Кого мне бояться? Пусть все знают, что я один во всем виноват!

- Сейчас же прекратите истерику! - неожиданно твердо приказал Старик. И добавил: - Как вам не стыдно, борттехник? Возьмите себя в руки!

Чингиз притих. Он сел на кушетку и, проведя ладонью по лицу, огляделся: за спиной человека со шрамом, прислонясь к стене, неподвижно стоял штурман, за стеклянной перегородкой, у прозрачных охладительных ванн молча суетился врач.

- Зачем я вам еще нужен? - тихо спросил борттехник. - Разве мало вам того, что я уже натворил? - Бритоголовый молчал; только шрам на его лице заметно побагровел. - За кого вы меня принимаете? - продолжал Чингиз. - Я все обдумал. Перебрал все возможности. Я не вижу никакого выхода... Приземлиться мы не можем. Если даже кто-то со стороны рискнет прийти нам на помощь, чтобы снять с корабля людей, он будет тут же атакован астридами и окажется в такой же мышеловке, как и мы. Если приблизиться к Земле так, чтобы астриды на поверхности лайнера сгорели при трении о воздух, то у нас уже не останется горючего, чтобы вновь преодолеть земное притяжение или хотя бы выйти на орбиту спутника.