Однако незаметно пролетели десять минут, двадцать, полчаса, час, а наш "сопровождающий" все молчал. Я увеличил темп, но Рамиров и не думал отставать. Он передвигался так буднично и размеренно, будто шел по Елисейским Полям.

Между тем, по моему лицу поползли горячие капли пота, под ложечкой назревало неприятное ощущение - будто под ребра сунули автоматный ствол и так и оставили его там - а лицо Рамирова оставалось сухим и безмятежным.

И тогда я понял, что ошибся в оценке его выносливости. Очень может быть, что он - из числа каких-нибудь трое- или пятиборцев...

Мы шли, и казалось: никогда не кончится непроглядная темень вокруг, и создавалось впечатление, что развесистые лапы елей, жесткие, как кулаки, ветви берез и колючие заросли кустарника стараются как можно больнее отхлестать нас по лицу и как можно больше затруднить марш-бросок.

Как это бывает при длительной ходьбе, постепенно мысли мои разбежались в разные стороны. Вспоминалось, например, как еще в лицее приходилось участвовать в соревнованиях по спортивному ориентированию на местности. Словно глупые кутята, носились мы тогда по лесам - мокрые, потные, грязные, но неизменно счастливые...

Думал я и о Карине - как там она одна сейчас? - и о том, что надо бы купить Леночке серебряную ложечку по случаю появления первого зуба (говорят, так полагается по традиции) и что пора с ней начинать заниматься иностранными языками: к гимназии она должна будет владеть английским не хуже своих сверстниц из Девоншира, Лотарингии и других уголков Объединенной Европы.

Но все время, перебивая эти мирные мысли, в голову настойчиво лезло: как быть с такой обузой, как Глазов? Оставалось успокаивать себя лишь тем, что "будет день и будет пища", что утро вечера мудренее, и прочими сентенциями в этом духе авоськизма...