В первый вечер нашего сборища напились до потери рефлексов - никто не хотел думать о том, что будет завтра. Мы просто тратили деньги и наблюдали - не по телевизору, а в окна, звонили знакомым, крутили приемник. Кстати, приемник был тоже бесполезен - в эфире царил свист и шум - ничего, кроме аэродромных позывных. На четвертый день сидения Рудольф ушел и вернулся только через двое суток, трезвый как стекло и красный от возбуждения. Он рассказал о лагере в Лужниках, на стадионе, куда его засунули, как иностранца. К тому же у него нашли хэш и хотели расстрелять сразу, но наряд попался из молоденьких, робкий, они отобрали траву и отвезли его на стадион. Там он просидел сутки, нашел какого-то студента, говорящего по-английски и пошедшего в солдаты из страха (а мы-то туда как раз из-за страха и не шли). Солдат рассказал, что им позволено стрелять по желанию, что патроны не учитываются, что два дня назад перестали убирать трупы с Тверской, а на малой спортивной арене каждый день уничтожают по тысяче человек, в основном приезжих и безработных. Мы не очень-то поверили всему этому, но никто ничего не сказал. Этот студент выпустил ирландца ночью, и тот еще сутки пробирался из Лужников в Беляево, прячась от патрулей в подвалах уже полупустых домов.