Зоряна едва заметно улыбнулась, как-то совсем по-детски и в то же время женственно. Драголюб заметил ее улыбку, и его взгляд тоже потеплел, лишился того внутреннего напряжения, которое переполняет каждого разговаривающего с человеком, которого когда-то обидел.

"Кто не постиг тайны того, что над головой, кто не постиг тайны того, что глубоко под ногами, тот не должен читать эту книгу..." начала Зоряна, но вдруг подняла взгляд: - Здесь пишется именно "того, что над головой", "небо" писалось бы просто "кайя"... Правда, Центурион? - Зоряна волновалась, казалось, даже боялась читать дальше, ожидала, пока я не сказал: "Да, Зоряна, было бы просто кайя". Затем она снова продолжила: - "...тот не должен читать эту книгу, потому что лишится разума и станет называть черное белым, будет хотеть пить, но пойдет прочь от источника, будет голоден, но пойдет прочь от пищи, будет избегать всего большого и малого, всего доброго и злого, и все станет непонятным для того, кто не постиг тайн неба". Вот здесь, Центурион, написано просто "кайя"... "...тайн великого и малого... Все станет непонятным и страшным, но, даже убегая от всего, никто не минует зерен Вечного Мейбомия, не минует искушения увидеть невиданное, ибо и сами дилиаки не устояли перед искушением этим..."

Перевернули страницу.

"Оставил я родных своих, попрощался. Мало кто возвратился от дилиаков, но я подумал так: жизнь пройдет, и умру я, и не увижу Далеких Земель, уподобясь дереву, прикованному корнями, не увижу страшных дилиаков..."

Затем несколько строчек были совсем неразборчивы - буквы стерлись. Зоряна продолжала с середины фразы:

"...странных слов, что подобно семенам прорастут потом странными мыслями. И отважился я испытать счастье свое. Долго я шел, спрашивая всех: где земли лежат дилиакские. Мне показывали, кто знал, а кто не знал, тот лишь смотрел сочувственно. Ибо каждый слышал рассказы страшные. Шел я долго. Сто и одиннадцать раз всходило надо мной солнце.