Собственно говоря, именно поведение Армстронга и побудило меня начать все эти наблюдения, конец коих был столь ужасен. Ибо, услышав, что дядя Роберт водил меня в свою Башню, Боб пришел в страшный гнев. Я никогда еще не видел его таким сердитым огромное тело ходило ходуном от напора чувств, и он так сжал меня в объятиях, что я даже вскрикнул от боли.

Он потребовал, чтобы я пообещал ему, что больше никогда не пойду туда. Что? Даже с дядей Робертом? А с дядей Робертом особенно. И тут, оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться, что его никто не слышит, мой старший друг шепотом принялся на все лады проклинать дядю Роберта. Я донельзя удивился ведь одним из непреложнейших законов Боба была верность хозяину. Как сейчас вижу нас двоих, стоящих на мощеном полу конюшни в последнем слабеющем свете белесых сумерек, пока лошади переступают с ноги на ногу в своих стойлах, а на небе одна за другой зажигаются крошечные яркие звездочки, мерцающие среди торопливых облаков.

Я тут не останусь. слышу я бормотание Боба. Нет уж, дудки. Не останусь! Привести ребенка в...

С того момента я сделался объектом его особенно тщательной и неусыпной опеки. Даже не видя Боба, я все равно чувствовал на себе взгляд его добрых глаз, и сознание того, что меня необходимо охранять, лишь усиливало владевшие мной беспокойство и смятение духа.

Следующее, что бросилось мне в глаза это что все слуги в доме были новые и никто не прослужил здесь дольше месяца-двух. А потом, за неделю до Рождества, ушла и экономка. Дядю Констанса, похоже, это обстоятельство не на шутку переполошило, тогда как дядя Роберт остался абсолютно невозмутим.

Теперь я перехожу к дяде Констансу. Столько лет спустя, кажется почти невероятным, как ясно и отчетливо я помню его дородность, безупречную, сверкающую опрятность, его дендизм, цветок в петличке, маленькие, до блеска начищенные ботинки, тонкий, женоподобный голос. Он, думается, был бы со мной добр, если бы посмел, но что-то удерживало его.