— А еще я сказал тебе, Собиратель Гретшом, чтобы ты держал рот на замке, разве нет?

Он выбросил руку вперед, запоздало вспоминая, что находится не на скале всевластия, а в собственной комнате. Успел подумать, что у Собирателя сейчас гораздо более выигрышная позиция, ведь наваха всегда при нем… Но обмер, увидев в собственной руке матовую сталь револьвера. Гретшом тоже замер, но произведенным эффектом остался доволен.

Его вытянутое лицо, иссеченное морщинами, расколола улыбка, больше похожая на оскал. Потрескавшиеся губы натянулись, делая убийцу похожим на предельно готическую версию Джокера. Он перевел взгляд с револьвера, посмотрел в глаза автора.

«Ты видишь», — сказал он и исчез.

Данилов еще какое-то время сидел в молчании, уставившись на собственную руку, вытянутую вперед так, словно он сжимал в пальцах оружие. Затем он свернул пустое окно текстового редактора, выключил компьютер и упал на кровать, мгновенно провалившись в туман. Гунны не пришли поддержать своего вождя и создателя.

Курсор мигал, словно издевался. Сегодня все происходило так, словно над Федором издевалась сама жизнь. Издевалась Настя, как обычно бодрая и жизнерадостная, похожая на точную копию молодой и влюбленной девушки, но не имеющая внутри ни капли жизни и тепла, словно автомат пожелавшая ему доброго утра. Издевалась кофеварка, неожиданно сломавшаяся именно сегодня. Издевалась капель, отбивавшая по жестяному сливу неровную дробь.

И вот курсор, замерший в начале самой первой строки, тоже издевался.

Решившись, Федор положил пальцы на клавиатуру.

«Лезвия человеческих судеб.

Ф. Данилов, 2007 год».

Выделил заголовок жирным шрифтом, и на этом вдохновение оставило его. Да и не приходило оно, что уж врать.

Он хотел писать, как в мрачный и продымленный город въезжает дилижанс. Хотел писать, как из кареты выходит высокая угловатая фигура. Как два глаза, рассматривающие прохожих, наполнены танцующими дьяволами, но их прикрывает крохотное поле шляпы-котелка.