Воздух взвизгнул, рассеченный навахой, а Федор схватился за окровавленное бедро, взвыв от жгучей боли. Едва не упал со скалы, но успел отпрыгнуть от края. Гретшом замер на месте, рассматривая писателя из-под полей своей черной шляпы. В его глазах веселились дьяволы.

— Конечно, я в твоей власти. Во всяком случае, был, — Собиратель облизнул потрескавшиеся губы. — Но и ты не должен забывать, что в случае трагической гибели автора продажи его произведений могут резко подскочить в объемах…

И он снова улыбнулся, как тогда, в комнате. Зубастый оскал, расколовший морщинистую дыню его головы едва ли не пополам.

Федор взвыл, вскидывая голову к пастельным небесам. Взвыл не от боли и не от хлещущей по ноге крови, но от злости. Завопил яростно и громко, заставив отшатнутся даже Собирателя. Он осознал ловушку, и в этот же миг понял, что лишь в его собственных силах покинуть вершину скалы. Живым.

— Хочешь моей крови, убийца?

Данилов рассматривал удивленные глаза Собирателя поверх револьверного ствола. Теперь это была не иллюзия — кисть писателя отягощал тяжелый металл армейского револьвера. С натугой взводя курок, Федор оскалился, понимая, что в этот момент похож на Гретшома, как зеркальное отражение.

— Ты ее не получишь, сука!

И выстрелил ровно за мгновение до того, как Собиратель ожившим пугалом бросился к нему, вскидывая наваху. Руку дернуло, отвело в сторону, в воздухе повисло облако порохового дыма, тут же сметенное порывом ветра.

Федор целил в голову, но с непривычки попал в грудь. Слава Богу, что вообще попал… Долговязый Собиратель замер, словно зацепился штаниной за крюк, а затем рухнул навзничь, ударившись плечом о центральный камень площадки.

Данилов вновь взвел курок.

— Мы не в рассказе Кинга, падаль. А в жизни не бывает так, чтобы персонажи убивали своих авторов…

Он прицелился в голову умирающего Собирателя. Совсем близко.