За дверьми нас встретили вооруженные охранники. Мои конвоиры показали им удостоверения, о чем-то с ними пошептались и начали заполнять бланк. Судя по всему, этот бланк касался меня, потому что его обменяли на огромный пластиковый пропуск, который передали мне, посоветовав не потерять. Они взяли пропуска и себе и повели меня внутрь, остановившись на минуту у киоска, чтобы я смог купить сигареты.

Пока мы шагали по длинным унылым коридорам, поднимались на лифте, чтобы пройти по другим длинным, не менее унылым коридорам, время от времени предъявляя свои пропуска, я успел заметить плакаты, которые объясняли, как следует готовить секретные документы для уничтожения, и графики их вывоза. Слышались стрекотание печатных машинок, звонки телефонов. Моя тревога возрастала прямо пропорционально благодушному выражению лиц моих сопровождающих. Они улыбались, кивали, даже перекидывались двумя-тремя словами со встречными людьми, которые удостаивали меня лишь беглыми взглядами. Я чувствовал себя здесь чужаком.

Мы миновали несколько запертых дверей, прежде чем подошли к одной, открытой. Мне жестом предложили войти в помещение, которое оказалось пустым кабинетом. Я вошел.

Это была комната метров двенадцать на десять, пол застлан желтоватым ковровым покрытием, стены коричневые, пять книжных шкафов со стеклянными дверцами, кроме того, несколько со вкусом подобранных гравюр. Небольшой стол для совещаний, множество стульев и огромный сверкающий письменный стол, на котором два телефона, диктофон, устройство внутренней связи, незапятнанное пресс-папье, аккуратно разложенные ручки и блокноты, календарь и несколько бронзовых детских башмачков. Окна — их было пять — только в стене за столом. Справа от меня в углу стояли два картотечных шкафа и секретарский стол.