Он переместил фонарь пониже, осветив саму нишу; жар раскаленного металла проникал сквозь рукав и перчатку, запах горящего керосина щекотал ноздри. Первой мыслью Эшера было: какой же температуры должно достичь пламя, чтобы вот так выжечь скелет дотла, оставив отчасти лишь череп и таз! Длинные кости ног и рук сплавились в утолщенные на концах прутики, позвонки напоминали гальку, ребра обратились в обгорелые хрупкие палочки. Среди пепла поблескивал металл: детали корсета, пуговицы, стальной гребень, ожерелье.

— Это то, что с вампиром делает солнце?

— Да. — Лицо Исидро было словно изваяно из алебастра.

Эшер посветил вокруг постамента. Плесень, грязь, сырость.

— Даже не сделала попытки выбраться из гроба…

— Я не уверен, что она могла проснуться от ожогов. — Вампир скользнул к Эшеру и стал рядом, глядя через его плечо в полный золы гроб. — Перед рассветом нас одолевает изнеможение. Мы засыпаем и пробуждаемся лишь после того, как наступит ночь.

Эшер поднял из общей мешанины спекшуюся деформированную кость, обдул с нее пепел и поднес поближе к свету.

— Взрывом так тоже не оплавишь…

— Это не взрыв, — негромким ровным голосом поправил Исидро. — Это горение, распад, выжигание плоти…

Эшер бросил кость обратно и выудил другую. Если учесть все убийства, совершенные Лоттой, ее останки не заслуживали особого уважения.

— За какое время это происходит?

— Не имею ни малейшего понятия, поскольку, сами понимаете, никогда при этом не присутствовал. Но, исходя из собственного опыта, могу засвидетельствовать, что действие солнечного света происходит мгновенно.

Вскинув голову, Эшер на секунду взглянул в завораживающе глубокие, светлые, как хрусталь, глаза Исидро.

— Мне, как видите, посчастливилось найти укрытие в течение какой-нибудь секунды, поэтому я не знаю, за какое время солнце убило бы меня. Но от ожогов я страдал несколько месяцев, шрамы же не сходили несколько лет. — Помолчав секунду, вампир добавил: — А боли такой я и живым не испытывал.