Некоторое время Эшер изучал стройного юношу, танцевавшего когда-то с дочерьми Генриха VIII.

— Когда это было?

Тяжелые веки слегка опустились.

— Давно.

Наступило молчание, нарушаемое слабым шипением жестяного фонаря и одиноким дыханием Эшера. Затем Эшер снова повернулся к раскрытому гробу и принялся копаться в обугленных костяных обломках.

— Итак, она не почувствовала, что крышка снята, несмотря на все возможности вампиров. Я немного удивлен: обивка не повреждена, то есть Лотта даже не пыталась сесть..

Рука Исидро в черной перчатке легла на угол гроба рядом с лицом Эшера.

— Сон вампира отличается от человеческого, — мягко заметил он. — Мои друзья думают, что наши ментальные способности утомляют мозг. Сам я полагаю, дело в том, что. в отличие от людей, мы существуем исключительно благодаря силе воли. Но так или иначе, а Лотта не проснулась.

— Или, может быть, — сказал Эшер, поднимая из обугленной груды маленький осколок кости, — она была уже мертва, когда плоть ее воспламенилась.

Вампир улыбнулся иронически.

— Когда ее плоть воспламенилась, — заметил он, — Лотта была мертва уже сто шестьдесят лет.

Эшер рассматривал обломок в луче фонаря.

— Осталось немного, но царапины видны отчетливо. Это один из шейных позвонков, ее голова была отрублена. А рот мог быть набит чесноком…

— Обычное дело…

— Но не в 1907 году! — Эшер установил фонарь на угол гроба и достал из кармана платок — обтереть обугленный позвонок. — Это означает, помимо всего прочего, что убийца проник в склеп, открыл гроб, отделил голову и лишь после этого открыл дверь, дабы дневной свет уничтожил плоть. Иными словами, он знал, что делает. Я полагаю, Лотта не первая жертва?

— Нет, — сказал Исидро, бесстрастно глядя поверх плеча Эшера, в то время как тот вновь принялся просеивать золу, украшения и деформированные кости. Шафранный свет играл на гранях драгоценных камней и краях закопченного металла. Пальцы Эшера раскапывали, отбрасывали, ища некую вещь, которой здесь просто не могло не быть.