— Здравствуйте, мои дорогие, я заждалась вас, — навстречу нам из своего кресла поднялась Кукбара фон Шпонс. Правда она не совсем была на себя похожа, скорее это все-таки была Пенелопа. Я не могла понять, я звериным чутьем определяла, кто передо мной: Кукбара или Пенелопа. Неуловимая разница присутствовала в их обликах. Кукбара была какой-то злобной, в ней словно вот-вот должна была разжаться пружина ярости. Пенелопа была спокойной, мягкой, даже движения ее были плавными и интонации пластичными. Кукбара была несколько резка и голос ее был громче и ниже, хотя она очень старалась пародировать Пенелопу в этом отношении.

Словно две сестры-близнеца они были очень похожи, но все-таки Пенелопа и Кукбара были разными, очень разными. Но верить, ни одной, ни другой мне не хотелось.

Доктор Октео ван Чех стремительно прошелся по палате и сел возле окна на кресло, где только что сидела Пенелопа. Он размашисто положил ногу на ногу и забарабанил пальцами по подоконнику. Долго доктор смотрел в окно и молчал.

— Что за… дела ты творишь? — сурово сказал он.

Пенелопа грациозно села на кровати, тоже закинула ногу на ногу и расправила широкую черную юбку. На лице ее было написано выражение святой невинности. Она посмотрела на меня и улыбнулась только краешками губ. А потом вдруг подмигнула мне правым серо-зеленым глазом.

— Я не понимаю тебя, Октео. Врываешься, не здороваешься, занимаешь мое любимое кресло, задаешь странные вопросы, — она расправила складочку на юбке. Я приметила, что для ее пухлых рук пальцы у нее изящные. Она ими любовалась.