Доктор ван Чех от души рассмеялся.

— Что ты умеешь, Бри, так это поднять настроение! — к нему снова вернулись размашистые движения, он подошел к креслу и широко упал в него, — И что теперь ты думаешь делать со всем этим?

— Если честно, то не думала. По обстоятельствам, так сказать.

— А вот это мудро, — авторитетно кивнул ван Чех. — Но единая линия все-таки должна быть. Что будет, если она снова заберет тебя в пограничье?

— Буду вырываться, постараюсь вырваться.

— Ну-ну! — сдержал смешок доктор, — Идем к Виктору, его нельзя пропускать.

Я сделала гримасу, дескать, я устала.

— Не филонь, умница, не филонь. День трудный, я понимаю, тяжестей натаскалась, подраться успела, но долг врача забывать кощунственно, — доктор энергично поднялся и вышел из ординаторской. Он не был похож на вихрь. Передо мною было редкое зрелище: доктор Вальдемар Октео ван Чех в роли среднестатистического человека. В роль великолепный доктор не вписывался, но очень старался.

Виктор встретил нас с улыбкой и отказывался говорить что-либо. Он ласково смотрел на меня и робко пытался улыбаться.

С порога она передал доктору листок, на котором знакомым уже почерком значилось:

В стакане лед, и в кошельке труба.

Я прихожу домой на свой десятый,

Одуревая от жары слегка,

Спасаю тело от неё, проклятой.

Не хлеб, не соль. Ни водки, ни вина.

Мне всё опять не так, и все не те.

Я апельсиновый лакаю из горла

И пялюсь в монитор при полной темноте.

И, к слову, ночь моя тиха.

Тут не сопит никто, не дергает ногой.

Меня не пробивает на "ха-ха".

То явный признак: мне пора уж на покой.