На кафедру снова вышел священник. Слова произносимой им молитвы прерывались душераздирающим кашлем; он умолял, чтобы грехи усопшего были прощены и он удостоился Божьей благодати и покровительства.
По крайней мере, три живых свидетельства отцовских грехов сидят сейчас в трех шагах от него, подумал Эдмунд. Он украдкой взглянул на вторую семью покойника. Лицо женщины было бесстрастно; дети, в подражание матери, тоже решительно смотрели перед собой. Джулия и Сара устроились у самой загородки таким образом, чтобы можно было коситься вбок незаметно для окружающих. Их мать, Алиса, по-прежнему съежившись, сидела у стены.
Молитвы произносились под аккомпанемент падающих с потолка капель — этот звук тоже напоминал о гибели и разрушении, словно не только тело покойного, но и все его земные владения потихоньку начинали загнивать и распадаться.
Священник не стал читать проповедь — он не придумал, что сказать в таких обстоятельствах.
Наконец, в двадцать минут двенадцатого, обряд прощания завершился.
— Благодать Господа Бога нашего Иисуса Христа, и любовь Божия, и милость Святого Духа да пребудут с вами во веки веков. Аминь.
Не успело затихнуть эхо последнего слова, как франтовато одетый юноша, сидевший рядом с адвокатом Смитсоном, откинул щеколду, распахнул дверцу, отделявшую их скамью от центрального прохода, и вывел французскую семью из церкви с максимальной скоростью, какую только позволяли приличия. Джулия с Сарой лишь мельком увидели своих единокровных брата с сестрой, с которыми даже не были знакомы. Пока паства соображала, в чем дело, французов и след простыл.