— Зачем? — голосок зазвучал строго, потешным подражанием кому-то взрослому.

— Обижался, наверное, — пожал плечами Крис, чуть не выронив трубку. — Да, обижался.

— Вас обижали? — сочувственно спросил голосок.

Крис устроился поудобнее, отложил маркер в сторону. Освободившейся рукой покатал по столику стеклянные бусы, рассыпающие золотистые и голубые искорки.

— Я был плохим мальчиком, — объяснил он. — Я постоянно дрался и ругался с хорошими мальчиками. У меня не было своих игрушек, но тоже очень хотелось поиграть.

— Мама не покупала?

— Такие не купишь… — задумчиво сказал Крис. — Это были поделки. Из пластилина, бумаги и бусинок. Мы другими не играли.

— Игрушками надо делиться, — наставительно произнес голосок. — Мне так мама говорила…

И дрогнул голосок, завсхлипывал, заплакал.

— Мама…

— Тсс… — Крис даже палец приложил к губам. — Я твоя служба доверия, Криспер Хайне. Рассказывай. Сколько тебе лет?

— Шесть…

В деревнях с мужиками туго. Разбирать нужно прямо со школьного выпускного. Повеселились, каблучками отстучали свои бойкие семнадцать и в ночь, в ночь, звездную, деревенскую, под огромное небо, по стогам, по кустам! Шепчи на ушко торопливое "люблю". Распускай косы, белыми ногами обхватывай мальчишескую еще спину! А то как — сколько ждать-то будешь? Мамка ворчит, отец смотрит косо: засиделась девка. Гулянки отбегала, а замуж когда?

Чего ждать? А чего ждать, когда нос у тебя пуговкой, волосенки рыженькие, тоненькие, рот жабий, неулыбчивый, а глазки с дождевую капельку?

Чего ждать, когда под сшитым мамкой платьем с косыми полосатыми бантиками плоская грудь да цыплячьи ребра?

Домой Татьяна вернулась сразу после танцев, рухнула на свою перину под картонными образками и зарыдала-забилась.

Так и пошло у нее. Днем ведра, огород, куры, козы, кролики, ночью слезы. Подурнела еще больше. Выгорела под солнцем. Волосы мочало, кожа пятнами. Носишко красный.