Раз год, два год, пяток лет. Татьяна стоит у прилавка. За ней пышный теплый хлеб на деревянных полках, красные пачки "Примы", да беленькая.

Напарница в синем кружевном фартуке всегда на виду — разложит грудь на прилавке, глаза подведет, на голове Париж кудряшками, и хохочет, позвякивая золотыми серьгами. Муж есть, да только мало ей.

Татьяна тускло улыбается и неловкими руками отсыпает сероватый рис и громкую гречку в подставленные пакеты.

У нее ни мужа, ни надежды. Ползет вечером по улочкам, качая переполненными сумками. Папке пряники — он любит, мамке — коржики и ряженку…

Утром завяжет хвостик беспощадной аптекарской резинкой, на огород сбегает за огурчиками, в курятник за яйцами. Жует завтрак, глядя в окошко.

И в магазин.

А годы… И раз, и два, и пяток…

Напарница развелась и заново замуж выскочила дважды. У Аньки Хвостихи третий родился — опять мальчик! У Ольги Докторши муж ушел к городской Эльке, одурманенный дорогими духами. Ольга Докторша пригнала мужика обратно, хворостиной через всю деревню. Живут душа в душу.

Дашка с сыроварни сделала аборт. Мебель покупают, гараж строят… не до дитенка.

Татьяна вечером отсыпает в сумки — отцу прянички, мамке коржики…

— Замуж бы тебя, — вздыхает мать, — да только такого найдешь…

Татьяна смотрит в зеркало. Где найдешь-то, уродина?

А ведь нашелся. Нашелся, своими ножками в магазин притопал. Под пропотевшей тельняшкой в рыжих волосах грудь, на пальцах синее и неразборчивое.

— Поллитру, — сказал хрипло и поднял глаза.

Татьяна зарделась. Так на нее мужики еще не смотрели. Жадно, с обхватом, раздевая.

— Это ж Гришки брат, — вечером сказала мать. — Ты в десятом училась, а его посадили. Пил сильно, набуянил, подрался, кто-то кому-то по башке, а он сидеть… ну, вспомни! Валерка! Кеминовых сын!