Минут через пятнадцать первые корабли поплыли по зелёной воде. Один из них олицетворял Санькин флот, второй – мой. Мы отпустили их – пусть плывут. Красиво же – парусники на воде…

Васька плавал где-то вне нашей видимости, а мы, благополучно проводив оба корвета, уселись отдыхать на тёплый песок. Я болтал о чём-то, вырезая новый кораблик, а Санька сидел совсем близко, и когда он наклонялся ко мне, я ощущал тепло его лица. А потом я как-то увлёкся, колупая дырку для мачты, и не усёк вовсе, как это получилось, - только светлая Сашкина головка лежала у меня на плече, а ручка его, такая ещё маленькая, смешная такая ручка, тут же, рядом на мне лежит, и весь он – Санька, прижался ко мне и сидит тихо-тихо… Я повернулся тогда – неосторожно как то, - не сразу, говорю, я усёк всё это, а как усёк – всё, поздно было: поднял Санька голову, и рука его спала с плеча моего. И отвернулся он сразу в сторону. И так, знаешь ли, больно мне стало, ком прямо к горлу подкатил… Руки сами потянулись обнять его. Да не обнял… Не знаю, чего! Может, Босого застеснялся. Может, Санька самого. Не обнял.

- Смотри, Пит, - наши кораблики вернулись, - вдруг оживился Санька. И, правда: наши корветы возвращались, подгоняемые лёгким ветерком. Санькин кораблик попал в водоворот, и теперь с трудом удерживался на плаву – когда его разворачивало против ветра, он кренился к самой воде. Однако ветерок здесь был и спасителем: с каждым разворотом кораблик немного отводило от центра воронки, с каждым мгновением кораблик получал больше шансов на спасение… Санька следил за этой борьбой стихий с такой сосредоточенностью, что казалось, в этом кораблике заключена его жизнь.

- Выплывет… Выплывет же… - застывшими губами шептал Санька, и вдруг меня снова охватило дрянное предчувствие.

Наверное, он выплыл бы. Ветерок уже почти вырвал кораблик из гиблого кольца крутящейся воды, но вдруг, вспенив зелёную воду, откуда не возьмись, вынырнул Босой, и оба наших кораблика тут же кувыркнулись кверху пузом. Бумажные паруса исчезли под водой.