Наевшись, наговорившись, они сидели и расслабленно-влюбленно смотрели друг на друга. Портьеры были задернуты, и полумрак гостиной освещало лишь неровное пламя свечей.

- Это что играет? - лениво спросил Павел.

- "Спейс". Музыка настроения. Если в правильную минутку поставить, можно улететь.

- Это как это - улететь?

- А вот смотри. Видишь, как свет играет на хрустале? - Она подняла рюмку и стала ее медленно покачивать. Павел следил глазами за плывущими в полутьме искорками, не в силах, да и не желая отвести взгляда. - А там, в глубине, за хрусталем, сверкает и переливается золото. Теперь ты видишь только его. Танина рука чуть заметно сменила ритм, и в глазах Павла хрустальные искорки сменились золотыми. - А еще глубже, за золотом, ты видишь... - Что-то еще закачалось в ее руке, золотые искры перемешались с голубоватыми, зовущими, уводящими. Потом остались только они.

Таня поставила рюмку, и в руке ее. на золотой цепочке гипнотически медленно раскачивался голубой алмаз, играя гранями в неярком свете свечи. На глаза Павла набежала какая-то пелена, он видел только эти искры и уже раскачивался всем телом в такт движениям Таниной руки. Таня что-то говорила нараспев, но он уже не слышал ее слов.

- Я назвала его Сардион. В Сардионе сила твоя, и жизнь твоя, а воля моя, ибо я - хозяйка Сардиона... И да будет воля моя!

Она резко закинула за левое плечо руку с камнем. Павел закатил глаза и рухнул со стула на желтый ковер.

Таня обошла вокруг стола, включила электричество, задула свечи и, взяв Павла под мышки, перетащила его на диван. Уложив его поудобнее, она расстегнула на нем воротник рубашки, пощупала пульс.

- Я сейчас, - сказала она бесчувственному Павлу и вышла в прихожую.