Весь этот день и следующий Таня провела в постели. Павел неотлучно находился при ней. Они болтали, целовались, осторожно обнимались, по очереди читали вслух места из любимых книг, имевшихся в наличии (по настоянию Тани был реабилитирован столь расстроивший Павла Булгаков). Павел извлек из своей комнаты гитару и, наскоро настроив ее, стал исполнять разные вещи - песни походные и лирические, Окуджаву, Визбора, "Битлз". Она подпевала как могла, но, застеснявшись, умолкла.

- Что затихла? - спросил Павел.

- Слов не знаю, да и не получается...

- А братца твоего это никогда не останавливало, - кривя губы, заметил Павел. Проклятое письмо никак не выходило из головы. - Расстроилась, что он не приехал?

- Вот еще! Даже обрадовалась. Гнида малахольная! До самого института по ночам под себя ходил... А вот что Елки не было - это жалко.

- Болеет...

Потом Таня выставила его из спальни готовить обед. Снизу он слышал ее ритмичные шаги, подскоки, размеренный скрип половиц. "Гимнастику делает, - с уважением подумал он. - Сильная, красивая, волевая".

- Иди же сюда, - сказала она вечером, решительно отложив томик Блока и откинув одеяло.

- А тебе... разве уже можно?

- Конечно, можно. Все, что мог порвать, ты уже порвал, слоник мой ненаглядный.

Павел опустился перед ней на колени и дотронулся языком до ее темного тугого соска...

Новая квартира оказалась на втором этаже со вкусом и размахом отреставрированного трехэтажного дома восемнадцатого века. Павла поразила уличная дверь с цифровым замком, абсолютно несоветская чистота на лестнице, изящные неоновые шарики вместо стандартных люминесцентных палок, обшитые темной лакированной вагонкой двери в квартиры.