Народный экскурсовод настойчиво потянул Левашова за рукав. Вместе они сделали два шага и внезапно оказались перед чьей-то заброшенной могилой. Могильная плита на ней, темная и покосившаяся, почти вросла в землю. С трудом читалось имя, выдолбленное в камне: «Агласия Тенькова». Даты рождения и смерти, все другие надписи, если и были здесь когда-то, стерлись от времени.

Над холмиком, густо заплетенным пожухлой травой, возвышался невысокий каменный ангел. Он беззвучно плакал. У ангела было миловидное девичье лицо, скорбное и почти живое. Левая скула ангела слегка надкололась, но это совсем не портило впечатления. Напротив — каким-то непонятным образом делало каменное лицо еще более живым.

Все в груди Левашова сжалось и похолодело.

— Зачем вы? — спросил он Рому, но не договорил: закружилась голова. Боковым зрением Леонид Сергеевич увидел: со стороны главной аллеи, колышась, мерцая, к ним приближалось что-то белое. Луч? Отблеск?

— Агласия Тенькова, — голос экскурсовода звучал теперь гулко, будто раздавался не под открытым небом кладбища, а из глубины какого-то свода. И вдруг справа — детский голос:

— Мама?

Леонид Сергеевич оглянулся, но никого не увидел. Что-то вцепилось в него изнутри и потянуло тягостно и страшно. Так бывает, когда душа человеческая испытывает всепобеждающую неизбывную тоску.

— Агласия Тенькова, — заколотился в голове голос Ромы, — жила когда-то в Замоскворечье. В слободе, где селились по большей части староверы. Москва была тогда деревянным городом…

Левашов перестал сознавать себя. Впав в оцепенелое беспамятство, он слышал разные голоса и видел незнакомых ему людей, улавливал обрывки чужих разговоров. Все вокруг было незнакомо, но в то же время и понятно, и узнаваемо…

Это был странный гипнотический театр: все, что ему представлялось, виделось будто сквозь хлипкую грязную завесу, а время от времени она растворялась, расплываясь радужным пятном, отчего Левашов испытывал мучительную дурноту. И только взгляд каменного ангела, преследуя его тяжким укором, оставался неизменно тверд.