То была игра, которой они увлекались в детстве – угадай, что я думаю. Конечно, речь шла не о чтении мыслей, но, не являясь в полной мере телепатами, они ощущали эмоциональный настрой друг друга и тех, кто был им особенно близок. Отец утверждал, что эту способность дети унаследовали от него, но что произойдет со временем, сказать нельзя – то ли дар затухнет и совсем исчезнет, то ли станет чем-то большим, нежели эмпатия. Как-то он проговорился, что в жилах Вальдесов есть капля крови бино фаата, но Марк, тогда подросток, воспринял это как неудачную шутку – бинюки были для людей жутким пугалом, заклятыми врагами. Мать таких разговоров не любила – должно быть, они напоминали ей о чем-то неприятном.

Однако что есть, то есть: прижимая к себе невесомое тело сестры, Марк ощущал ее страх, ее горе и ее облегчение. Но не только это – к ее чувствам примешивались эмоции другого человека, такие же сильные, острые и полные тревоги. Еще – нетерпеливого ожидания. Марк огляделся, но в помещении не было никого.

Отодвинувшись, он поцеловал мокрые щеки Ксении, удивляясь, как они ввалились, и пробормотал:

– Значит, печень, легкие, сердце и позвоночник… Надо же! Не иначе как отраженным потоком накрыло, хвала Владыкам Пустоты! При прямом попадании я бы целиком сгорел… И долго я здесь валяюсь?

– Восемнадцать дней, – шмыгнув носом, сообщила Ксения. – Еще с желтого месяца.

– «Мальта» уже ушла?

Она недоуменно моргнула.

– «Мальта»? Какая «Мальта»?

– Мой крейсер. Ну корабль, с которого меня доставили в Ибаньес. Это ведь Ибаньес, малышка? Или Западный Порт?

Ксения вытерла глаза ладошкой – должно быть, сообразила, что дочери адмирала Вальдеса слезы не к лицу. Ее взгляд стал на мгновение растерянным, потом брови строго сдвинулись, серые зрачки потемнели и щеки окрасил лихорадочный румянец. Что-то хочет сказать, но не решается, подумал Марк. Внезапно его коснулось ощущение беды.

– Это Ибаньес, – медленно промолвила сестра, – да, это наш Ибаньес.