Как хорошо, что бабушка не дожила до этого дня! Скорее всего, кто-нибудь уже сообщил в Москву, что я пропала. Хотя кому, сообщать-то? Разве что Митьке, жившему сейчас в моей квартире, ввиду затянувшегося строительства коттеджа и не устающему изо дня в день обещать увезти меня туда, как только отделка закончиться. Да, не хотела я никуда уезжать из своей уютной маленькой двушки. Но, к сожалению, он этого не понимал, и считал, что я просто набиваю себе цену. Вот еще, чего не хватало. Если звонок застанет его дома, что вряд ли, он может и горы свернуть ради меня… наверное. А дома его нет, могу дать голову на отсечение, что просиживает где-нибудь со своим дружком.

Больше родных и близких в городе у меня не было. Любимая бабулечка умерла два года назад, пристроив меня в училище, не выдержав затянувшегося безнадежного поиска моих родителей, давным-давно пропавших безвести. Я тогда была совсем маленькой, и плохо их помню.

Она была очень сильной женщиной – моя бабулечка – сильной и очень красивой. Нам так хорошо было вдвоем в крошечной квартирке. Воспоминания о единственном, родном дорогом мне человеке причиняли боль, но я не позволяла себе плакать из-за этого, бабулечка не позволила, даже в последние минуты жизни она была строга и прекрасна, и говорила, что слезы – это высшее проявление эгоизма, и это оплакивание себя прежде всего. А ей они причиняют боль и не дают уйти спокойно. Она не разрешила мне плакать, даже после ее смерти, сказав, что она все увидит и очень этому расстроиться. Что ж я не разочаровала ее. Я вообще плакала очень редко …раньше. Убаюканная воспоминаниями, я мягко погрузилась в сон.

Проснулась опять резко от холода и голода. Ноги затекли, и при попытке вытянуть их перед глазами заплясал хоровод зеленых мух. Тьфу, гадость.