Дальше по улице до самого Бродвея тянется ряд старых домов с меблированными комнатами, где доживают свой век бедные вдовы школьных учителей и вышедшие на пенсию рабочие и продавцы. Первые этажи этих обшарпанных строений занимают различные мелкие заведения: бары, булочные-кондитерские, закусочные, химчистки, винные магазинчики. Над каждым светится неоновая вывеска. “Шлиц”, “Хибрю нэшнл”, “Стирка рубашек”. Часы показывали половину одиннадцатого, так что большинство из этих заведений уже закрылись, и над темными витринами горели только их светящиеся вывески да у входа подмигивали красные лампочки включенной на ночь сигнализации. Свет на тротуар падал только из баров и лавчонок, торгующих спиртным, но и в них в этот душный июньский вечер посетителей было мало.

Прохожих на улице почти не видно. Только группка подростков с криками промчалась мимо меня в сторону Бродвея, да по мостовой еле тащились такси, как будто их стальной механизм тоже изнемогал от неимоверной жары, а измученные водители лениво держали руль одной рукой, высовывая наружу другую в надежде поймать хоть одно-единственное дуновение освежающего ветерка. Все, кому не приходилось в это время работать, уже сидели дома под вентиляторами и смотрели телевизор.

На полпути к Бродвею располагалась очередная винная лавка. Поравнявшись с ней, я бросил взгляд сквозь витрину, в которой, как китайский болванчик, монотонно кивал головой механический снеговичок. Покупателей не было. Только за стойкой сидел продавец, пуэрториканец, углубившись в чтение какой-то книжонки с испанским названием на обложке, да у задней стены, заставленной разноцветными бутылками, копошились двое пьяниц, выбирая, что подешевле. Я расстегнул кобуру и двинулся в лавку.

Все трое обернулись взглянуть на вошедшего, когда я распахнул дверь, после чего забулдыги снова вернулись к взволнованному спору, а продавец уставился на меня безучастным взглядом, каким люди обычно смотрят на копов.