В лавке работал кондиционер, и поток прохладного воздуха сразу остудил промокшую от пота рубашку у меня на спине, в том месте, где она соприкасалась с жарким кожаным сиденьем машины. Невольно передернув плечами, я подошел к стойке.

Лицо пуэрториканца хранило непроницаемое выражение.

– Да, офицер? – бесцветным голосом произнес он.

Я выхватил револьвер и навел его дуло в живот продавцу.

– Живо выкладывай сюда все, что у тебя в кассе, – сказал я, не сводя с него глаз.

Пару секунд его лицо выражало только самый обычный шок. Затем у него в голове оформилась мысль: это не коп, а грабитель, и пуэрториканец принял единственное правильное в этих обстоятельствах решение.

– Да, сэр, – поспешно сказал он и обернулся к кассе.

Парень ведь был всего-навсего служащим, и эти деньги ему не принадлежали.

Пьяницы в дальнем углу застыли на месте, как подтаявшие восковые фигуры, с бутылками вермута в каждой руке. Они стояли, повернувшись в профиль ко мне, ошеломленно таращась друг на друга. В мою сторону они боялись даже голову повернуть.

Пуэрториканец проворно вытаскивал деньги из ячеек кассы и стопками выкладывал их на стойку: однодолларовые, затем пятерки, десятки и двадцатки. Я рассовал пачки по карманам, перекидывая револьвер из одной руки в другую и не спуская его дула с продавца.

Он оставил ящик кассы выдвинутым и стоял опустив руки, демонстрируя мне свое непротивление. Я убрал револьвер в кобуру, но застегивать ее не стал и зашагал к двери.

В стеклянной витрине перед собой я видел всех троих, как в зеркале. Пуэрториканец словно окаменел. Забулдыги смотрели мне вслед, один из них сделал неуверенный жест рукой с зажатой в ней бутылкой. Но второй яростно замотал головой и замахал своими бутылками, и оба снова замерли.

Я вышел из лавки и повернул обратно на Амстердам-авеню. По дороге застегнул кобуру. Добравшись до припаркованной машины, я уселся за руль и помчался прочь.