Какие же холодные камни! Какой холодный, режущий и лицо и легкие, резкими волнами бьющий воздух! К этому холоду нельзя было привыкнуть - каждый раз он приносил боль. Он и за стены то проникал, но здесь так и вцеплялся, и больше всего хотелось согреться у жаркого, обильно наполненного пламенем камина... Всю ночь (как и многие ночи до этого), глядела Эльга на эту улицу, и все-таки теперь, как и каждый раз, когда она выходила, улица казалось несколько новой - к этим клубящимся повсюду непроницаемым теням тоже нельзя было привыкнуть - казалось они, зловеще зияющие у каждого угла, уводили в бесконечные темные пространства. Как и обычно улица была пустынной, и только возле дальней стены, из-за которой выглядывали и обреченного стенали обнаженные деревья, пробиралась некая согбенная фигура, которой, из-за освещения, почти не представлялось возможности разглядеть. Эльга и не глядела на эту фигуру, она низко опустила голову, и, продираясь через хлесткие удары ветра, как могла скоро пошла вниз по улице - туда, где темнела стена леса. Теперь она только о том и думала, как бы поскорее достичь леса, набрать там хвороста, да не замерзнуть, не заснуть. Особенно не заснуть. Сон, который она так долго отгоняла теперь вцеплялся ее в глаза, клонил голову... Она и не заметила, как фигура, которая прежде передвигалась с противоположной стороны улицы теперь оказалась рядом с нею.

И только когда жесткая, словно каменная; холодная, словно сотканная из ветра рука уперлась ее в живот - она вынуждена была остановится. Перед Эльгой стоял уродливый карлик. Огромный горб поднимался выше головы, ноги были искривлены дугами; на ухмыляющейся его морде выделялся громадной, выгибающийся ниже подбородка нос из-под которого торчал одинокий желтый клык. Одет был карлик в бесцветное тряпье, и темно бурый, словно бы пропитанный кровью шутовской колпак, когда он заговорил, то голос его звучал, словно скрежет двух ржавых железок:

- А-а, и куда это собралась наша Эльга? Уж не в лес ли за хворостом?.. И кому мог понадобиться хворост - уж не матери ли ее?