Франклин вытер лоб и поморщился: казалось, испарения реки поднимались и оседали на лице липким потом. Он пристально всматривался вперед, пытаясь понять, что следопыт нашел там достойного презрения. Ничего особенного. Несколько последних лиг они плыли мимо поселений — индейских, европейских, негритянских, — более грязных и убогих по сравнению с центральными штатами. Пока часть жителей без особого энтузиазма трудилась на скудных кукурузных полях, остальные бродили по речным отмелям, выпрашивая еду и бренди, особенно бренди.

Неприглядная местность не оправдывала их ожиданий, и требовалось немало усилий, чтобы принять желаемое за действительное и назвать вырисовывающийся впереди город Новым Парижем.

Прибрежные отмели и запруды переходили в грязные пологие берега, дома, мало, чем отличавшиеся от индейских хижин, к виду которых Бен уже давно привык, жались к реке, некоторые стояли в воде на сваях, смешиваясь с полуразрушенными причалами. У одной-единственной длинной каменной пристани стояли на якоре шлюп, фрегат, две бригантины и видавшая виды флотилия из каноэ и пирог. Бен знал, это и был французский военный флот. Южнее виднелся приземистый форт Конде, державший под обстрелом устье реки. Это строение, по крайней мере, выглядело прочным, хотя в глазах Бена подобная прочность уже давно превратилась в понятие относительное.

Что касается самого города, то за грязными лачугами виднелись дома повыше и внешне более привлекательные. А над ними возвышалось поистине, ну, если не грандиозное, то весьма причудливое сооружение, похожее на дворец, родившийся в больном воображении сумасшедшего архитектора. Ни в Лондоне, ни в Праге, ни в Вене, ни в каком ином месте Франклину не доводилось видеть такого несуразного монстра: наполовину деревянное, наполовину каменное, беспорядочно украшенное причудливыми колоннами и башенками, — даже неискушенному в эстетике Бену сооружение казалось до крайности нелепым.