Кобыла тащила розвальни по узкому таежному зимнику. Студеный ночной воздух щекотал широкие ноздри. Кобыла отфыркивалась, теплый выдох остывал на лету и оседал на морде и ресницах пушистым инеем. В мертвенном лунном свете лошадь бежала навстречу теплому стойлу, душистому сену и надежному крову конюшни, давно ожидавшим ее в конце пути. Она старательно перебирала ногами, давя подковами хрусткие кристаллики снега. Позади себя, в розвальнях, лошадь ощущала покой и дремоту.

Тайга вплотную подступала к дороге. Порой колючие лапы огромных старых елей задевали за розвальни и отрывали клочки сена, наваленного в них для тепла.

Из вороха сена виднелись поднятые воротники тулупов. Седоков было двое – Катюша и Алексей. Они то касались друг друга – и тогда негромкое нежное бормотание нарушало ночное безмолвие, то разъединялись – и безмолвие снова смыкалось вокруг них. В ночной тишине визг снега под полозьями казался оглушительным.

Время от времени правый тулуп склонялся над меховым пакетом широкого спального мешка, из которого виднелись полуукрытые пуховыми кроличьими шарфами младенческие личики. А с небес на них равнодушно взирали колючие зимние звезды.

Внезапно Катюшу охватил необъяснимый страх.

Ей захотелось спрятаться, свернуться клубком в меховом уюте, укрывая детей в своих объятиях. Она подняла голову и посмотрела вверх, на небо. Круглая луна, казалось, заполнила половину звездного неба.

Катюша прислонилась к соседнему тулупу, отогнула край мужниного воротника. Увидев родное лицо, еле слышно в несмолкающем скрипе полозьев прошептала:

– Чего-то мне сегодня не по себе, Алешенька… Муторно как-то… Плохо…

Катюшино дыхание превратилось в сияющий иней и легло на кудрявые края воротника, словно зримый след звука ее голоса. Катюша молчала, ожидая ответа. Ответ пришел: сначала появилось облачко пара, потом прозвучал нарочито бодрый баритон: