Лишь огромным усилием воли ему удалось скривить губы так, чтобы это было похоже на улыбку.

— Согласен, я не хотел бы сражаться с этими… — какое-то мгновение он подыскивал подходящее слово, но потом безнадежно махнул рукой. — К тому же для забавы других, — содрогнулся он от отвращения.

— Однако когда ты можешь играть, то это тебе не так неприятно, не так ли? — откровенно ухмыльнулся чародей, и глаза его сверкнули. — Хотя ты проиграл уже много денег.

Барон стал красным, как рак. В приличном обществе о проигранных деньгах не напоминают. Но чародей был фигурой совершенно особой, поэтому Тевонидису пришлось промолчать, ничем не проявляя кипевшую в нем злость.

— Ваши чудовища слишком жесткое лакомство для воинов, которых вы можете против них направить, — проворчал барон.

— Ну, теперь у вас будет больше шансов, — чародей пожал плечами. — А впрочем, никто не заставляет вас ходить сюда. Только страсть игрока, которая сильнее вас…

— Она нисколько не сильнее вашей страсти, — осмелился заметить барон.

— Но все-таки это совсем другое дело, чем эти бесконечные бои пленников между собой или с обычными животными, — с удовольствием причмокнул губами Сунт-Аграм.

— Да, в этом вы правы, господин, — барон посмотрел на носки сапог и прикусил от раздражения верхнюю губу.

— Куда вы его поместили? — сменил тему чародей.

— Как вы приказали. Он в камере, двумя этажами ниже ваших покоев, — Тевонидис снова склонил голову, чтобы чародей не видел, как ему не по себе.

Несмотря ни на что, несмотря на то, что Конан разжаловал его и раскрыл самую страшную его тайну — его кражи королевского золота, несмотря на это, Тевонидис был дворянин и его душа противилась тому, что он отдает такого выдающегося воина в руки чародея Сунт-Аграма. Но ему не оставалось ничего другого. Или Конан, или он — Тевонидис. Так ему объяснил Сунт-Аграм.