— Будем заниматься наркотиками, Колин, — сказал Мик.

— А Паттерсон что?

— На хрен Паттерсона.

И затем пришел он, Паттерсон, самый последний. Причем преднамеренно. Волосы пострижены короче, чем у остальных, ежиком, но не под ноль, как у скинхедов. Костлявый, с большими руками и маленькими черными, хитрыми глазками. Одет в костюм из необработанного шелка и грубые походные ботинки. Ему все это очень шло. Только таким они его и знали. Ведь Паттерсона не было с ними в семидесятых, когда в моде были кудрявые волосы до плеч, клеши, ботинки на каблуках, рубашки из марлёвки, безрукавки и огромные отложные воротники. Безумные семидесятые, когда малолетние бандиты колесили по Европе, словно армия наемников, выражая ко всему полное презрение. Это потом они научились одеваться «для работы» — сначала как бы случайно оставаясь «как все», потом все более стильно. Приезд Паттерсона из Шотландии пришелся как раз на это время.

Паттерсон хлопнул в ладоши и, приблизившись, кинул на бар голодный взгляд.

— Как дела, Паттерсон? — крикнул Мик. — Будем заниматься наркотиками.

— Не будем, — ответил тот, улыбаясь и кивая головой, будто добрый и мудрый старый дядюшка.

— Ну конечно, — сказал Мик, и остальные рассмеялись.

— Это доля идиотов, — объяснил Джок. — Скоро ты употребляешь больше, чем продаешь. Как Крисси: выпивает больше, чем подает. Все расчеты летят к чертям, ты опускаешься. В конце концов оказываешься мертвым или в тюрьме. Нет. Лучше послушайте…

И Паттерсон начал плести вздор: очередная дикая идея, недостижимая цель, а все слушали. Все, за исключением Пайка.

Пайк стоял в стороне, отгородившись от них, и пил. Он знал, что все это ложь, дерьмо собачье. Знал, как и Паттерсон. Но остальные хотели поверить. Поверить хотя бы на миг, что у них уже все есть: кучи бабок, улетные немецкие тачки, особняки, подружки-супермодели…