— Вот мы и приехали, — сказал Ноэль, останавливая машину. — Трущобы «Монте-Карло».
— Кстати, их уже почти все посносили.
— Все меняется. — Ноэль заглушил двигатель. — Сейчас всюду пронимает капитал.
— А ты бы хотел, чтобы все оставалось как раньше? — спросил Пайк. — Одни сраные трущобы, зато в целости и сохранности для истории.
— Что ж, сейчас все меняется. Так?
— Разве? По-моему, это все то же старое дерьмо.
— Ты должен знать, где твое место, Пайки. Должен знать, где родился.
— Не знаю, — сказал Пайк. — В Лондоне временами начинает казаться, будто живешь в одном большом, блин, музее.
Было четыре часа. Уже стемнело. Влажный воздух стал морозным, как только скрылось солнце. Пайк вылез из теплой машины, чтобы запереть магнитолу в багажнике. Несмотря на куртку-дубленку, он весь дрожал от холода.
Ноэль уже поднялся по ступенькам к двери и говорил по домофону. Пайк посмотрел на него: точь-в-точь пасхальное яйцо на ходулях. Раздалось жужжание, и дверь открылась.
Внутри старого здания густо пахло кошками, подгоревшей едой и мочой. Холл освещала тусклая электрическая лампочка, а полы были без покрытия, просто голые доски.
— Вижу, Чес по-прежнему любит жить стильно, — сказал Пайк.
— Это всего лишь временно, пока он не найдет себе подходящей квартиры.
— Ты всегда выгораживаешь его, что бы ни случилось. Верно, Ноэль?
— Он — мой брат, я его оберегаю.
— Что за девчонка-то? — спросил Пайк, пока они поднимались по лестнице.
— Кристина. Совсем молоденькая. Смотреть было бы приятней, будь она повеселее.
Они прошли три этажа и оказались на самом верху. Ноэль постучал в исцарапанную обшарпанную дверь. Они подождали немного, затем он постучал еще раз.
— Кристина!
Наконец дверь открылась. За порогом стояла худощавая изможденная девушка. Лет ей, наверное, было около двадцати, хотя точно не скажешь. У нее были длинные черные сальные волосы, а бледное лицо желто-зеленого цвета — в прыщах. Брюки в черно-белую полоску, видимо когда-то сидели в обтяжку, но теперь свободно висели на ее костлявых ногах. Она слегка косила и выглядела довольно угрюмой. В этом лице совсем не было жизни. Ни искорки.