- Ребята! Я ваш лейтенант. Мы были друзьями, мы вместе прошли нелегкий путь от Вальми до Бомона, мы стольких потеряли в боях. Да, я виноват, вы можете меня казнить, но я клянусь: когда мы возьмем Шарлеруа, я позабочусь, чтоб у вас у каждого было по три пары сапог!
Он видел лица своих солдат. Они явно не хотели в него стрелять. Все было рассчитано правильно. Если бы он говорил стоя, это показалось бы бунтом, вызовом военному уставу, но на коленях перед строем... Повинную голову меч не сечет.
Тут чья-то тень закрыла ему солнце, и он услышал резкий, высокий голос:
- Встаньте, лейтенант. Вы не должны этого делать. Нельзя позорить мундир офицера.
Шарль Мервиль поднял голову. Как будто его ударили. Комиссар Конвента смотрел на него сверху с холодным презрением, даже брезгливостью, как смотрят на раздавленную лягушку. От немыслимой обиды лейтенант почувствовал слезы на своих щеках. Он вскочил на ноги, он был выше ростом, но холодный презрительный взгляд комиссара заставлял его втягивать голову в плечи и заикаться.
- Вы... вы не имеете права на меня так... Я не трус... Келлерман дал мне офицерские погоны после Вальми. За атаку на Бомон полковник Журдан представил меня к награде.
- Революция награждает, революция карает. К вам нет претензий как к боевому командиру, поэтому я с вами разговариваю. Вас судят за подлог, за растрату казенных денег.
- Комиссар, если вам знакома армейская канцелярия, система отчетности... Шарль Мервиль тщательно подбирал слова, - то вы понимаете... Я не мог один провести эту... финансовую авантюру.
- Сообщники? Назовите имена!
И почудилось лейтенанту, что странная тишина воцарилась в природе. Даже дождь прекратился, и солнце спряталось в облаках. А капитан Данлоп и Филип Берган, отныне командующий ротой, и сержант Жан-Луи словно сквозь землю провалились. Холодные, чуть прищуренные глаза комиссара гипнотизировали лейтенанта, и если б он приметил в них хоть проблеск сочувствия, кто знает, может, и назвал бы всех, ради Жанны Мари совершил бы предательство. Но Шарль Мервиль в ту же секунду догадался: что бы он ни сказал, кого бы ни назвал, на него будут смотреть с тем же презрением - как на раздавленную лягушку.