Нарочно спросил. Он уже знал, что ему сейчас ответят. И даже готов был к новой вспышке обиды, быть может, даже ярости и гнева. Но ведь нельзя в себе такое носить. Да еще в столь юном возрасте. Пусть уж выкричится парень. Выкричится, а если повезет, то и выплачется. Небось полегчает маленько. Он ведь гордый… Чужим людям жаловаться не станет, а своих у него не осталось. Один он на белом свете. Как есть один. — Неужто никакой доли тебе братья не выделили?

Однако юноша быстро пришел в себя, подавил и гнев, и обиду. И ответил, подобравшись, словно канатный плясун перед опасным прыжком, словно боец перед решительным ударом. Спокойно ответил, с достоинством:

— Я с отцом был. Без меня делили. У меня совета не спрашивали. И так знали, что отвечу.

— Понятно, — вздохнул кузнец, совсем по — другому глядя на своего собеседника. — Ты — младший?

— Да, — ответил Карвен. — Седьмой сын. Дочерей у матери не было.

— Все равно можно попробовать… ну, как законники говорят, опротестовать. Как — то бороться. Я не силен в этих делах, но можно посоветоваться с нашим священником, съездить в город и…

— Вот братья в город и поехали, — перебил его Карвен. — Как только стало ясно, что отец не встанет, сразу же и поехали… и вернулись с бумагой…

— С бумагой, значит… — сказал, будто ругательство выплюнул, кузнец. — Понятно. С бумагой — это да… Что ж, я тебе верю. Ты получишь работу.

И привычные с детства стены кузни приняли Карвена в свои объятия. У него вновь, пусть и временно, был дом.

— Звать меня Грейф, — представился кузнец, протягивая широкую, как лопата, руку. — А тебя?

— Карвен. — Юноша благодарно вложил в нее свою ладонь. — Труд рук моих — твой, наставник, — произнес он древние слова клятвы, переходившие из рода в род, от кузнеца к кузнецу.

— Труд рук твоих — мой, подручный, — откликнулся кузнец, сжимая руку. — Ты будешь сыт, одет и защищен. Что ж, бери молот, покажи, на что способен. — Грейф приглашающе кивнул Карвену, и тот радостно шагнул на привычное место. Отцовский молот мигом оказался в его руках.