Бывает ведь такое. Есть невероятная, подлинная красота, которая властным мановением руки останавливает попытки выразить самое себя, неважно, в слове ли, в звуке, в цвете или в движении… для каждого эта красота — своя, нечто сродное именно тебе, как бы продолжение твоей души в безмерность мирозданья. Когда чувствуешь такое… это любовь. Она поражает, как удар молнии, как выстрел в упор, слезы — единственный доступный нам способ откликнуться. Мы можем плакать — это восхитительное счастье, самый потрясающий из даров, доверенных нам Богинями. Так неужто принц уже научился?

Эльф хотел поинтересоваться, что именно так впечатлило принца, но тот уже вскочил, опрокинув кресло. Книга плясала в его сильных, внезапно ставших непослушными пальцах.

— Наставник, посмотрите… Вот…

— Ваше высочество, вы прочли это в подлиннике? — изумленно переспросил бард.

— Вы сказали, что… я мало занимаюсь… я решил, что вы правы, решил, что буду сам… почему вы должны лишнего трудиться, раз это я — лентяй? Я решил сам, дополнительно… сначала ничего не выходило толком… а потом… Вот эти несколько строк… до меня вдруг дошло, как это… каково это… Вы всегда говорили, что гномы были великие мастера стихосложения, наставник, что ни эльфы, ни люди им и в подметки… но я никогда не думал, что это будет… так… это же не просто красиво… это… у меня слов нет, как это все…

— А их и нет, ваше высочество, — печально улыбнулся наставник Джарлин. — У гномов они были, а у нас, грешных… Светлыми Богинями вместо слов нам дарованы слезы. Мы можем читать, восхищаться и плакать.

— Как жаль, что я так поздно родился! — воскликнул принц Ильтар. — Вот бы на лет семьсот раньше!

— Я непрестанно вздыхаю о том же самом, ваше высочество. Но Богу и Богиням виднее, кто и когда должен был родиться.

Принц полуприкрыл глаза и прошептал полюбившиеся строки.