Небо в иллюминаторах окрасилось алым: экспресс накалял воздух. Скалы были далеко внизу, дикие, не тронутые цивилизацией. От них тянулись длинные тени. Экспресс приближался к линии терминатора – внизу была вечерняя заря, там заходила Солнце, хотя на ста километрах оно стояло еще высоко. Еще немного, и будет видна темная сторона спутника. Там обитаемый центр, и ночь, и люди уже засыпают.

– Женщина должна быть доброй, – сказал Двинский, – как моя Настя.

– Ее зовут Настя?

– Да. А почему вы спросили?

– Так, – монотонно произнес киборг. – Действительно глупо. Она у вас, наверное, красивая.

– Очень, – сказал Двинский. – Хотя почему-то ее лицо ускользает, я не могу удержать его перед собой. Отчетливо помню лишь родинку на щеке.

– Родинку на щеке?

– Да. У нее небольшая родинка возле левого глаза. Но она ей идет. Только ее фамилия мне не нравится. Но это дело поправимое. Ведь правда?

– А как ее фамилия? – помедлив, спросил киборг.

– Фамилия? – Двинский назвал фамилию. – Зачем она вам?

Киборг не ответил. Несколько мгновений висела тишина. И внезапно оборвалась – в репродукторах замяукало и засвистело. Радиоголос Юпитера, превращенный в звук.

Но почему киборг включил приемник, не ответив на заданный вопрос?

Экспресс во что-то уперся – это пошли за борт парашюты, гася оставшуюся скорость.

Опять невесомость. Без предупреждения, без приглашения затянуть ремни. Поверхность спутника метнулась вверх, запрокинулась, перевернулась. Экспресс падал. Мелькнуло небо – пустота, заполненная черным. В отдалении возник причудливый разноцветный букет. Четыре небесных цветка, отделенные парашюты.

– Почему вы не выпускаете крылья?..

Киборг молчал. Или ответ потонул в грохоте радио.

– В чем дело? – закричал Двинский. Спутник медленно поворачивался в иллюминаторах. Снизу. Слева. Справа. Сверху. Опять снизу. Экспресс вращало.