Ката примерилась, быстро ножом по тонкой шее провела, под откинутым упрямым подбородком. Сперва туго пошло, с каким-то скрипом царапающим, а потом нож словно провалился разом в живое тело, Янка выгнулся, ногами забил, захрипел, на руки, на траву плеснуло темным и горячим… Ката, сглатывая слезы, забормотала – словам ее никто не учил, они просто сами с языка шли:

- Мать Великая, земля сырая, прими его кровь горячую на щедрое поле, отец, Гром Небесный, прибери его тело молодое, дай ему свои стрелы… Сестрица-Луна, омой ему лицо, заплети ему кудри, братец вольный Ветер, унеси его на светлую реку, и все вы, что в ночи гуляете, огнем и водой, землей и воздухом вас прошу, примите его, как брата родного…

Слова еще отзвучать не успели, и тело Янки холодеть не начало, а Ката поняла вдруг, что не одна она тут. Подняла глаза – и точно: стоит тот самый, в волчьей шкуре, стоит и на нее смотрит, и лицо печальное, строгое, а рядом с ним – высокая женщина в белом платье, в венке. И оба, вроде, здесь, а все сквозь них видно: и траву, и звезды…

Мужчина заговорил наконец – негромко и грустно, обращаясь не к Кате, а к своей спутнице:

- Девочка все же смогла… Ты думаешь, это к лучшему?

- Так надо. Для нее это неизбежно. Если б она испугалась, было бы хуже.

- Ты считаешь, будет лучше? То, что есть у нее, счастья никому не принесет – и ей тоже.

- Так надо, - негромко повторила женщина. И снова Ката одна осталась. И еще одинокий светляк на мокром стебле и вытянувшийся в траве Янка – серый, чужой. И небо над лесом светлеть начало.

А татка, похоже, ждал ее – у самой деревни из-за дерева вышагнул, руку тяжелую на плечо опустил. Ката, сжавшись, снизу вверх на него глянула – поняла: знает. Брови сошлись, складка между ними, усы обвисли… Постоял, не убирая руку, пробормотал почти про себя: