- Значит, кровь ты прошла… Верил я, что без этого… Видно, ты в самом деле Прирожденная, теперь учить тебя придется. Ох, боюсь я, и от тебя много зла будет, и тебе…

Тетка Грипа рассказывала потом, будто Витко-колдун напился в ту ночь пьяным, ушел куда-то на болота, и уж что там творилось, никто не скажет: будто бы и гром гремел, и огни сверкали… Грипа, конечно, и соврать могла, только люди с тех пор это болото Пьяной Марой прозвали и обходят подальше: нечего там крещеному человеку делать, да и некрещеному забредать не стоит – мало ли чего…

- Да-а, христовы гвозди… Петра убили Радимова, Йошковых ребят помяли, сено все спалили, да Марыську сожгли – а так, можно сказать, обошлось… – мельник пьяно помотал головой. – И байстрюк Марыськин пропал. Оно, конечно, чего пащенка жалеть, пропал – туда и дорога, нечистый его забери. А только люди болтают, нечистое тут дело…

- Пусть болтают, - колдун угрюмо дергал себя за ус. Патер на него только поглядывал – обеспокоено, но и с надеждой. Мается человек, мается – а вдруг ему в голову раскаяться взбредет?..

- Не-ет, Витко, - мельник потряс коротким пальцем перед лицом колдуна. – Нечистое тут дело. Да ты и сам, небось, знаешь: видели твою дочку с байстрюком… Может, ты сам его, чтоб греха не вышло, а? Кто вас, колдунов, отродье сатанинское, поймет… – расхохотался было мельник, но тут же смех оборвал – стальные пальцы колдуна у него на запястье сомкнулись:

- Забыл, с кем разговариваешь, Лешко? – и колдун улыбнулся. От такой улыбки мельник даже протрезвел:

- Ты чего, Витко? Да ей-богу… Чего ты? Пошутить уж нельзя, святая колбаса…

- Не божись, Лешко, - привычно промямлил патер Николаус. Мельник размял освобожденную кисть, с опаской глядя на колдуна:

- Экий ты, Витко… Уж и пошутить, в самом деле, нельзя, христовы гвозди… Пойду я, пожалуй.

Поднялся, заторопился прочь, часто оглядываясь. А колдун со священником сидеть остались. Колдун голову руками подпер, в стол глядя. А патер Николаус – он же добрый. Ему утешить человека надо: