– Честное слово, в горах приходилось легче, – проговорил Невзглядов, ни к кому в отдельности не обращаясь.

Коновницын взял Петрашевского под руку и они медленно двинулись к выходу.

– Есть разговор, Аким Ксенофонтович, – сказал председатель Государственной Приемной комиссии. – «И, боюсь, нелегкий», – добавил он про себя.

Шагая чуть быстрее, их обогнал Суровцев. Петрашевский посмотрел на него, затем перевел вопросительный взгляд на Сергея Сергеевича.

– Ваш заместитель нам не помешает… Что с вами, Ванюша? – воскликнул Коновницын, глядя на бледного как мел Суровцева. – Не надо так убиваться!

– Ничего… Пройдет, – пробормотал Иван, придерживаясь за спинку кресла.

Голова Суровцева раскалывалась от боли, ноги были словно ватные. И снова, как и несколько часов назад, у него возникло ощущение, что во время испытаний он упустил нечто важное. Но что именно? То ли какой-то штрих в действиях Тобора на Полигоне, который мог бы дать ключ к разгадке странностей в его поведении? То ли дельную реплику кого-то из коллег? Мысль ускользала, не давалась.

У выхода Суровцева с таинственным видом поманил в сторонку Невзглядов.

– На два слова, Ваня, – шепнул он, увлекая приятеля в укромный уголок фойе, за пальму.

Иван прислонился щекой к шершавому стволу:

– Говори.

– Вы сейчас будете решать судьбу Тобора… Ну, не судьбу, – вечно я нужное слово не могу найти. В общем, будете итоги первого дня подводить. Так, что ли?

– Что там подводить, – попытался улыбнуться Суровцев. – Все итоги – на штрафном табло.

– Не темни, Иван. Я же видел, какие лица у Коновницына и Аксена. Мрачнее тучи!

– К делу, – попросил Суровцев. Он чувствовал, что фойе вот-вот начнет вращаться вокруг него.

– Табло – это еще не все, Иван, – чуточку торжественно выложил альпинист, видимо, давно заготовленную фразу. – Разве поступки человека можно оценить только в цифрах да баллах? Погоди, – схватил он его за рукав, когда Суровцев сделал движение. – Ты же знаешь, Тобор спас мне жизнь. Рискуя собственной!