– Все учтем, Костя…

– Неужели вы прервете испытания?

Суровцев вздохнул:

– Не я решаю это, дружище.

– Но они тебя пригласили, я видел, – горячо проговорил альпинист.

– Ну и что?

– Значит, у тебя есть право голоса.

– «У вас, батенька, аналитический склад ума», – произнес Суровцев очень похоже на Петрашевского.

– Убеди их, что Тобор не трус. Головой ручаюсь. Нет у него чрезмерно развитого, как его… инстинкта самосохранения.

– В таком случае, что же с Тобором приключилось?

Невзглядов с виноватым видом развел руками:

– Если бы я знал, Ванюша…

– А еще переходить в ИСС собираешься! Аксен семь шкур с тебя спустит, если услышит «не знаю». Он таких слов не признает. Учти это.

– Может быть, и в самом деле не надо было учить Тобора этим проклятым прыжкам, – тихо сказал Невзглядов. – Пусть бы передвигался на колесах. Либо гусеницах.

– Аксен прав: ты, Костя, прямо-таки генератор идей, – сказал Суровцев, прощаясь.

– Выспись как следует, Иван, – произнес ему вслед альпинист. – Ты не Тобор, тебе отдых нужен.

У выхода Суровцева поджидали Коновницын и Петрашевский. Остальные успели разойтись.

– Пройдемся, – предложил Коновницын.

Вечерело, и пластиковые дорожки, разбегающиеся в разные стороны от купола, начинали светиться. Долго шли молча – никто не хотел начинать тяжелый разговор.

– Вы куда сейчас, Сергей Сергеевич? – первым нарушил затянувшуюся паузу Петрашевский.

– Нужно малость прийти в себя, – вздохнул Коновницын. – Пойду к себе в гостиницу. Эта, конечно, не Леонидион, о котором рассказывал нам Иван Васильевич. Ну, да и я ведь не являюсь почетным гостем Олимпиады.

Петрашевский и Коновницын шли по дорожке, с которой садовый робот, видимо, совсем недавно сгреб опавшие листья. Суровцеву дорожки не хватило, и он шагал рядом, по жухлой траве, тяжело переставляя ноги.