«Кажись, спалились», — как сказал в аналогичном случае артист Рон Перлман во втором «Хеллбое». Я ворвался в коридор и с воплем «Всем стоять!» ринулся на кухню, выставив впереди себя «Удар».

Рядом со столом стояла невероятно чумазая женщина. Невысокая, мне по плечо. В седых волосах была грязь — именно так, не волосы были грязными, а в них была грязь! Грязь была на серой сморщенной коже, кое-где покрытой багровыми пятнами, на драном платьице — ё-ка-лэ-мэ-нэ, это она по минус шестнадцать на улице в этом шлялась?! Бродяжка ела фарш. Руками. Руки у нее были еще грязнее, чем все остальное и кое-где — содраны чуть не до костей, но ее это, похоже, не смущало. Ее вообще мало что смущало, в том числе и мое явление, и наставленный ей в голову «Удар». Она неторопливо дожевала фарш, сглотнула, повернула лицо ко мне. Вокруг казавшихся огромными глаз с размытыми серыми зрачками багровели все те же пятна. Вокруг вымазанных в фарше губ — тоже.

— О-их, — произнесла она. — А-уй, О-их.

И тут я ее узнал. Мне захотелось сесть.

— Юля! — окликнул я, сдерживая истерический смех. — Юлька, иди сюда!

— Что там? — опасливо подала голос от порога моя осторожная половина.

Я чуть не сказал «все в порядке». В порядке, ага. К Обаме в Америку такой порядок.

— Не бойся. Это просто мама. Моя мама пришла.

— Как мама? Она же… — Юлька влетела на кухню. — Ой!

— А-уй, Ю-я.

— Д-добрый вечер, Галина Викторовна, — машинально выговорила почтительная невестка. И шепотом закончила. — Она же умерла…

* * *

Это такая российская традиция — решать глобальные и не очень проблемы на кухне. В данном случае она была особенно уместна, ибо проблема тоже находилась на кухне.

— Чаю?

Какой нафиг чай, тут валерьянки бы… как-никак, встретить на своей кухне уже два месяца как покойную родительницу — это довольно сильное ощущение. А впрочем…