Вытягивая ведро из колодца, он вздохнул. Водичка стоит больно высоко, мутная, придется обеззараживать. Где вы, хрустальные ключи?

— Милок! Эй, милок! — ведро едва не сорвалось вниз. Он оглянулся.

— Ты колодезную воду не пей! — ну, если это одинокая баба Аня, то не такая она и старенькая. За шестьдесят, правда, но жизненной силы на двух тридцатилетних хватит.

— Что так? Теленочком стану?

Хуторянка, не сходя с крыльца, замахала руками:

— Гнилая она. Иди сюда, у меня вода криничная, а колодезная разве на стирку годится, да на полив.

Он подошел. Огород маленький, но ухоженный, сорняков не видно. Зато цветов — от табака до георгинов. Красота. Хуторянка спустилась навстречу, подошла к летней кухоньке, открыла большой, литров на пятнадцать, металлический бак-термос, зачерпнула висевшей на гвозде кружкой:

— Пробуй!

Петров пригубил. Вода и вода. Холодная. Сейчас вкуснее станет. Он скинул рюкзак, вытащил плоскую фляжку:

— Монастырский бальзам, — плеснул совсем немного, с чайную ложечку, и коричневый дым заклубился, расползся по кружке.

— Хотите?

— Не, стара я бальзамы пить. Спиртное, чай?

— Уж и стара, — Петров покачал кружку. — Лет шестьдесят?

— Семьдесят один, — гордо ответила хуторянка.

— Не страшно одной на хуторе?

— Бог от болезней боронит, руки-ноги служат. Опять же из района нет-нет, да и навестят, из собеса.

— По этой тропке? — он отпил желтоватую смесь. Ничего букетец, терпимо.

— Ты, милок, из Глушицы пришел?

— Из нее.

— А если из Богданова, центральной усадьбы, то прямая дорога есть. В сухую погоду доезжают. Хлеба привозят на месяц, крупу, керосин. Уголь на зиму. Мне положено, как фронтовичке. Сам-то что здесь потерял?

— Турист. Люблю тишину.

— Ты садись, сидя пьется лучше, — она пододвинула табурет. — Тишины здесь полно, мешками бери.