- Эй, кто живой, отзовись! - Петров глянул в темный проем ворот. Мухи да оводы жужжали в ответ.

Он осторожно, выбирая, где ступить, миновал загон и, уже свободнее, подошел к стоящим поодаль избам - и смолоду некрепким, строенным не себе, артельно, наскоро, но странно достоявшим до сегодняшних дней, готовым стоять, пока живет в них кто-то, а опустеют - и рушатся в одночасье.

Калитка в штакетном заборе приоткрыта, крючок мелко качается на ржавой петле.

Гравийная дорожка хрустнула под ногами. Из хлева отозвался поросенок - сыто, довольно. И корову держат - вон лепешка свежая. Пасется, верно.

- Хозяева!

Дверь в сени низкая, смиренная. Стены увешаны снизками яблок, мухи азартно носились над ними, шалея от изобилия.

- Чего надо? - хмурое, заспанное лицо хозяйки выплыло из-под марлевого полога открытого окна.

- Молока не продадите?

- Чего?

- Молочка, говорю, - Петров рассеянно смотрел на огород. Помидоры, подальше - капуста, поздняя картошка, кустики зеленые, сочные. Соток пятнадцать, да прирезанных, "указных" столько же.

- Молока можно. Много?

- Литр.

- Сейчас, - хозяйка опустила марлевый полог, но шустрая муха успела залететь внутрь. - От заразы, спасу нет!

Петров скинул рюкзак, пристроил на лавке, широкой, темной от старости, сел рядом.

Крынка с устоявшимся утренним молоком, жирным, не пить жевать впору, припотела снаружи. Петров хлебнул, остановился, переводя дух.

Идиллия!

Женщина, повеселевшая от движения, а, может, и от денег, которые успела спрятать в какой-то из карманов цветастого фасонистого платья, очевидно, лишь недавно переведенного в затрапез, гоняла полынным стебельком мух с сушеных яблок.

- Вы тут по делу, или как?

- Гуляю, - Петров опять припал к крынке, припадочный молокосос, в такты с глотками молоко плескалось о стенки, громче и громче, девятым валом норовя попасть в ноздри. Он поспешил отставить кринку. - Гуляю.