Людей в это время немного. Утро выходного дня — мало кто встречает его в фастфудовской тошниловке с претенциозным названием «Трактир-Н».

Искоса наблюдаю за ним — никто, вообще никто не рискнул ему сделать замечание. Тупое стадо овец.

До того момента, как появилась эта семейка, я ожидал свой заказ, время от времени поглядывая на часы.

Это не их место. Странно.

А любая странность в первую очередь — признак опасности.

Хотя, скорее всего, я все преувеличиваю.

Пацан тем временем обходит весь зал, не пропуская ни один столик. С каждым разом он ведет себя все более распущенно, словно измеряя уровень своей вседозволенности. И все время поглядывает на своего отца, причем делает это так, чтобы посетители видели, с кем он пришел и кто «за него, если что…».

— Ты, собака! Деньги на бочку!

Поднимаю глаза, смотрю на него пару секунд и возвращаюсь к отбивной.

Он вертит головой — то ли чувствует разницу между мной и овцами, то ли не знает, что еще сказать, потом неуверенно добавляет:

— Я тебе говорю, собака! Руки вверх — и деньги на бочку!

Есть дети. Дети, которых воспитывают родители, которых балуют — но в меру — бабушки и дедушки. Дети, которые понимают, что можно делать, а что нельзя.

А есть гаденыши. Те же дети, только привыкшие с самого детства, что им можно все.

Не люблю гаденышей. Никогда их не любил.

— Я тебя сейчас пристрелю, как собаку, — заявляет отпрыск и прицеливается.

— Сдерни отсюда, пока я тебе уши не надрал, — негромко произношу я, и не ожидавший такого хода гаденыш вертит головой в поисках поддержки.

— Па! — кричит он.

Уже прилично поддатый папаша, скользнув по мне взглядом, кривится.

— Что, Павлуха?

— Он мне уши хочет надрать!

В голосе мальчишки нет испуга, скорее изумление. Как это так? Надрать уши?! Мне?! Сыну такого-то…